Неточные совпадения
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли
к какому-нибудь своему брату или прямо
к себе домой,
чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем будет веден разговор у них в
то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится,
к собору,
к присутственным местам,
к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую
к столбу афишу, с
тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с
тем,
чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.
Этого мало: он сам взялся сопровождать Чичикова
к Хлобуеву, с
тем чтобы осмотреть вместе с ним имение.
Какое ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с
тем чтобы выведать все, что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и
к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.
— Позвольте вам вместо
того,
чтобы заводить длинное дело, вы, верно, не хорошо рассмотрели самое завещание: там, верно, есть какая-нибудь приписочка. Вы возьмите его на время
к себе. Хотя, конечно, подобных вещей на дом брать запрещено, но если хорошенько попросить некоторых чиновников… Я с своей стороны употреблю мое участие.
— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно и добродушно философ-юрист. — Старайтесь только,
чтобы производство дела было все основано на бумагах,
чтобы на словах ничего не было. И как только увидите, что дело идет
к развязке и удобно
к решению, старайтесь — не
то чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными и так посторонними статьями.
— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки это — детей, дела; оставьте и семью вашу, и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь дело идет
к тому,
чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?
Во владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более развиться; учитель-француз был отпущен, потому что сыну пришла пора на службу; мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город, с
тем чтобы узнать в палате, по мнению отца, службу существенную, определился вместо
того в полк и написал
к отцу уже по своем определении, прося денег на обмундировку; весьма естественно, что он получил на это
то, что называется в простонародии шиш.
Сделавши свое дело относительно губернаторши, дамы насели было на мужскую партию, пытаясь склонить их на свою сторону и утверждая, что мертвые души выдумка и употреблена только для
того,
чтобы отвлечь всякое подозрение и успешнее произвесть похищение. Многие даже из мужчин были совращены и пристали
к их партии, несмотря на
то что подвергнулись сильным нареканиям от своих же товарищей, обругавших их бабами и юбками — именами, как известно, очень обидными для мужеского пола.
Несколько раз подходил он
к постели, с
тем чтобы их скинуть и лечь, но никак не мог: сапоги, точно, были хорошо сшиты, и долго еще поднимал он ногу и обсматривал бойко и на диво стачанный каблук.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы
к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и
том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с
тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем, а между
тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
Именно, когда представитель всех полковников-брандеров, наиприятнейший во всех поверхностных разговорах обо всем, Варвар Николаич Вишнепокромов приехал
к нему затем именно,
чтобы наговориться вдоволь, коснувшись и политики, и философии, и литературы, и морали, и даже состоянья финансов в Англии, он выслал сказать, что его нет дома, и в
то же время имел неосторожность показаться перед окошком.
Конечно, никак нельзя было предполагать,
чтобы тут относилось что-нибудь
к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его,
то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом деле такой?
Нельзя сказать наверно, точно ли пробудилось в нашем герое чувство любви, — даже сомнительно,
чтобы господа такого рода,
то есть не так
чтобы толстые, однако ж и не
то чтобы тонкие, способны были
к любви; но при всем
том здесь было что-то такое странное, что-то в таком роде, чего он сам не мог себе объяснить: ему показалось, как сам он потом сознавался, что весь бал, со всем своим говором и шумом, стал на несколько минут как будто где-то вдали; скрыпки и трубы нарезывали где-то за горами, и все подернулось туманом, похожим на небрежно замалеванное поле на картине.
Он постарался сбыть поскорее Ноздрева, призвал
к себе
тот же час Селифана и велел ему быть готовым на заре, с
тем чтобы завтра же в шесть часов утра выехать из города непременно,
чтобы все было пересмотрено, бричка подмазана и прочее, и прочее.
И если бы в
ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить,
чтобы вырваться отсюда и добраться домой,
то очень может быть, что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения
к тому, что он сделал.
«Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить,
чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то что ж я сделаю? Мне разве
того теперь надобно? Право, смешно, что я пошел
к Разумихину…»
— Э, полноте, что мне теперь приемы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели, а
то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с
тем к вам пришел,
чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет — в эту минуту мне все равно. Про себя-то я и без вас убежден.
Надо мной смейся, но ко мне мать приехала, — повернулся он вдруг
к Порфирию, — и если б она узнала, — отвернулся он опять поскорей
к Разумихину, стараясь особенно,
чтобы задрожал голос, — что эти часы пропали,
то, клянусь, она была бы в отчаянии!
— Вы написали, — резко проговорил Раскольников, не оборачиваясь
к Лужину, — что я вчера отдал деньги не вдове раздавленного, как это действительно было, а его дочери (которой до вчерашнего дня никогда не видал). Вы написали это,
чтобы поссорить меня с родными, и для
того прибавили, в гнусных выражениях, о поведении девушки, которой вы не знаете. Все это сплетня и низость.
Это был один из
того бесчисленного и разноличного легиона пошляков, дохленьких недоносков и всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают непременно
к самой модной ходячей идее,
чтобы тотчас же опошлить ее,
чтобы мигом окарикатурить все, чему они же иногда самым искренним образом служат.
Она так на него и накинулась, посадила его за стол подле себя по левую руку (по правую села Амалия Ивановна) и, несмотря на беспрерывную суету и хлопоты о
том,
чтобы правильно разносилось кушанье и всем доставалось, несмотря на мучительный кашель, который поминутно прерывал и душил ее и, кажется, особенно укоренился в эти последние два дня, беспрерывно обращалась
к Раскольникову и полушепотом спешила излить перед ним все накопившиеся в ней чувства и все справедливое негодование свое на неудавшиеся поминки; причем негодование сменялось часто самым веселым, самым неудержимым смехом над собравшимися гостями, но преимущественно над самою хозяйкой.
Вероятно, вы сами, мадемуазель, не откажетесь подтвердить и заявить, что призывал я вас через Андрея Семеновича единственно для
того только,
чтобы переговорить с вами о сиротском и беспомощном положении вашей родственницы, Катерины Ивановны (
к которой я не мог прийти на поминки), и о
том, как бы полезно было устроить в ее пользу что-нибудь вроде подписки, лотереи или подобного.
Стало быть, приобретая единственно и исключительно себе, я именно
тем самым приобретаю как бы и всем и веду
к тому,
чтобы ближний получил несколько более рваного кафтана, и уже не от частных, единичных щедрот, а вследствие всеобщего преуспеяния.
Видишь, Родя,
чтобы сделать в свете карьеру, достаточно, по-моему, всегда сезон наблюдать; если в январе спаржи не потребуешь,
то несколько целковых в кошельке сохранишь;
то же в отношении и
к сей покупке.
Вместо
того в вокзал был прислан навстречу нам какой-то лакей, с адресом этих нумеров и
чтобы нам показать дорогу, а Петр Петрович приказывал передать, что он прибудет
к нам сюда сам сегодня поутру.
— Потому что, как я уж и объявил давеча, считаю себя обязанным вам объяснением. Не хочу,
чтобы вы меня за изверга почитали,
тем паче что искренно
к вам расположен, верьте не верьте. Вследствие чего, в-третьих, и пришел
к вам с открытым и прямым предложением — учинить явку с повинною. Это вам будет бесчисленно выгоднее, да и мне тоже выгоднее, — потому с плеч долой. Ну что, откровенно или нет с моей стороны?
«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал, как один приговоренный
к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке,
чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, —
то лучше так жить, чем сейчас умирать!
Он слабо махнул Разумихину,
чтобы прекратить целый поток его бессвязных и горячих утешений, обращенных
к матери и сестре, взял их обеих за руки и минуты две молча всматривался
то в
ту,
то в другую. Мать испугалась его взгляда. В этом взгляде просвечивалось сильное до страдания чувство, но в
то же время было что-то неподвижное, даже как будто безумное. Пульхерия Александровна заплакала.
Опасаясь, что старуха испугается
того, что они одни, и не надеясь, что вид его ее разуверит, он взялся за дверь и потянул ее
к себе,
чтобы старуха как-нибудь не вздумала опять запереться.
Так я все веду речь эту не
к тому,
чтобы начать войну с бусурменами: мы обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому что мы клялись по закону нашему.
Тарас видел, как смутны стали козацкие ряды и как уныние, неприличное храброму, стало тихо обнимать козацкие головы, но молчал: он хотел дать время всему,
чтобы пообыклись они и
к унынью, наведенному прощаньем с товарищами, а между
тем в тишине готовился разом и вдруг разбудить их всех, гикнувши по-казацки,
чтобы вновь и с большею силой, чем прежде, воротилась бодрость каждому в душу, на что способна одна только славянская порода — широкая, могучая порода перед другими, что море перед мелководными реками.
К тому ли,
чтобы наконец умереть лютою смертью, какой не умирает последний нищий в королевстве?
— Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли Бога,
чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую, [Рыцарскую. (Прим. Н.В. Гоголя.)]
чтобы стояли всегда за веру Христову, а не
то — пусть лучше пропадут,
чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети,
к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.
Прелат одного монастыря, услышав о приближении их, прислал от себя двух монахов,
чтобы сказать, что они не так ведут себя, как следует; что между запорожцами и правительством стоит согласие; что они нарушают свою обязанность
к королю, а с
тем вместе и всякое народное право.
Штольц уехал в
тот же день, а вечером
к Обломову явился Тарантьев. Он не утерпел,
чтобы не обругать его хорошенько за кума. Он не взял одного в расчет: что Обломов, в обществе Ильинских, отвык от подобных ему явлений и что апатия и снисхождение
к грубости и наглости заменились отвращением. Это бы уж обнаружилось давно и даже проявилось отчасти, когда Обломов жил еще на даче, но с
тех пор Тарантьев посещал его реже и притом бывал при других и столкновений между ними не было.
Но теперь дуга коренной лошади звенит уже в колокольчик и зовет меня
к отъезду; и для
того я за благо положил лучше рассуждать о
том, что выгоднее для едущего на почте,
чтобы лошади шли рысью или иноходью, или что выгоднее для почтовой клячи, быть иноходцем или скакуном — нежели заниматься
тем, что не существует.
В это время слышны шаги и откашливания в комнате Хлестакова. Все спешат наперерыв
к дверям, толпятся и стараются выйти, что происходит не без
того,
чтобы не притиснули кое-кого. Раздаются вполголоса восклицания...
Приготовь поскорее комнату для важного гостя,
ту, что выклеена желтыми бумажками;
к обеду прибавлять не трудись, потому что закусим в богоугодном заведении у Артемия Филипповича, а вина вели побольше; скажи купцу Абдулину,
чтобы прислал самого лучшего, а не
то я перерою весь его погреб.
Городничий. Я пригласил вас, господа, с
тем,
чтобы сообщить вам пренеприятное известие:
к нам едет ревизор.
Аммос Федорович. Да, нехорошее дело заварилось! А я, признаюсь, шел было
к вам, Антон Антонович, с
тем чтобы попотчевать вас собачонкою. Родная сестра
тому кобелю, которого вы знаете. Ведь вы слышали, что Чептович с Варховинским затеяли тяжбу, и теперь мне роскошь: травлю зайцев на землях и у
того и у другого.
Анна Андреевна. Ну что ты?
к чему? зачем? Что за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на
то,
чтобы ей было восемнадцать лет. Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.
Я не мог надеяться на взаимность, да и не думал о ней: душа моя и без
того была преисполнена счастием. Я не понимал, что за чувство любви, наполнявшее мою душу отрадой, можно было бы требовать еще большего счастия и желать чего-нибудь, кроме
того,
чтобы чувство это никогда не прекращалось. Мне и так было хорошо. Сердце билось, как голубь, кровь беспрестанно приливала
к нему, и хотелось плакать.
Он молился о всех благодетелях своих (так он называл
тех, которые принимали его), в
том числе о матушке, о нас, молился о себе, просил,
чтобы бог простил ему его тяжкие грехи, твердил: «Боже, прости врагам моим!» — кряхтя поднимался и, повторяя еще и еще
те же слова, припадал
к земле и опять поднимался, несмотря на тяжесть вериг, которые издавали сухой резкий звук, ударяясь о землю.
Может быть, отлетая
к миру лучшему, ее прекрасная душа с грустью оглянулась на
тот, в котором она оставляла нас; она увидела мою печаль, сжалилась над нею и на крыльях любви, с небесною улыбкою сожаления, спустилась на землю,
чтобы утешить и благословить меня.
Все это прекрасно! — продолжала бабушка таким тоном, который ясно доказывал, что она вовсе не находила,
чтобы это было прекрасно, — мальчиков давно пора было прислать сюда,
чтобы они могли чему-нибудь учиться и привыкать
к свету; а
то какое же им могли дать воспитание в деревне?..
Рассуждая об этом впоследствии, я понял, что, несмотря на
то, что у нее делалось в душе, у нее доставало довольно присутствия духа,
чтобы заниматься своим делом, а сила привычки тянула ее
к обыкновенным занятиям.
Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли
к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных бабушки; я вышел,
чтобы узнать, что ей нужно. Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и сказала мне, что она принесла ее для Карла Иваныча и что ночь не спала для
того,
чтобы успеть вымыть ее ко времени. Я взялся передать манишку и спросил, встала ли бабушка.
К концу ужина, когда дворецкий налил мне только четверть бокальчика шампанского из завернутой в салфетку бутылки и когда молодой человек настоял на
том,
чтобы он налил мне полный, и заставил меня его выпить залпом, я почувствовал приятную теплоту по всему телу, особенную приязнь
к моему веселому покровителю и чему-то очень расхохотался.
Он понимал все роды и мог вдохновляться и
тем и другим; но он не мог себе представить
того,
чтобы можно было вовсе не знать, какие есть роды живописи, и вдохновляться непосредственно
тем, что есть в душе, не заботясь, будет ли
то, что он напишет, принадлежать
к какому-нибудь известному роду.